Глава 63. Ложка дёгтя в бочке мёда.

И вот я снова выхожу на новую работу и снова в основном в женский коллектив. Нет,  конечно,  среди врачей есть и мужчины,  но регистратура,  это в основном женщины и как правило пенсионеры или неполноценные,  инвалиды,  если молодые. Так почему-то повелось. Хотя работа в регистратуре не из лёгких и требует внимания,  как к людям,  тем более больным,  так и к картам этих людей. Но часто ли мы встречались в жизни с внимательным и благожелательным регистратором в поликлиниках? Нет крайне редко,  чаще всего это измотанные раздражительные и мнящие себя пупом земли тётеньки. Регистратура это тоже целая наука и у неё существует несколько подразделов. Стол записи к специалистам,  выдача талонов,  стол выдачи больничных листов,  окно выдачи карт,  окно записи врача на дом.

И на каждом таком месте сидит маленький генеральчик в юбке,  от которого зависит - попадёшь ты куда-либо или нет. Отвратительная по сути своей система. Система унижения и ущемления,  а ещё и основательной нервотрёпки. И самое интересное,  что посади любого из людей находящихся по внешнюю сторону окна,  на внутреннее место,  как он быстро перенимает эту скотскую манеру поведения.

Вот в этом и заключается горькая правда этой профессии. Мне нужно обучиться находить и выдавать карты,  по требованию больных,  разносить подобранные карты по кабинетам врачей,  собирать у них отработанные карты и раскладывать их по ячейкам. Улиц в обслуживании поликлиник много,  но главное на всех них дома с одинаковой нумерацией,  и хотя для различения на сгиб карты наклеены бумажные или матерчатые маркировки,  закладки в чужую ячейку,  на другую улицу,  вещь очень обычная. Тут уже от внимания регистратора зависит - найдёт ли он нужную карту. Много раз порядки менялись. Карты то раздавались на руки больным,  то снова собирались в регистратуре,  поэтому из-за частой смены порядков у некоторых больных по несколько карточек. В общем,  при ближайшем рассмотрении это авгиевы конюшни прошлого века,  но никак не переведут на работу с компьютером и один сигнальный бумажный экземпляр на случай временного выхода компьютера из строя. Сколько бы времени и нервов сэкономилось. В том числе и уменьшилось писанины у врачей,  которые не столько заняты приёмом пациентов,  сколько писанной.

Такая вот работа. И мне поначалу туго приходится,  особенно стесняюсь я заходить в кабинеты врачей,  ведь там идёт приём,  а ты врываешься. Со временем эта неловкость пройдёт,  учишься делать морду тапкой,  и практически не замечать пациента,  словно предмет обстановки. Не очень приятная,  но,  увы,  неотъемлемая часть работы.

Трудности я преодолеваю за неделю и вскоре меня уже не отличить от старожилов. У нас на тот момент в поликлинике первый этаж это сдача крови из вены,  врачи эндокринолог,  кардиолог,  подростковый кабинет,  регистратура,  раздевалка,  уролог,  УЗИ,  флюорография,  доврачебный осмотр и смотровой кабинет. Второй – невропатолог и терапевты,  инфекционист и ВТЭК; третий – гинекология,  хирург и терапия; четвёртый – рентген,  стоматология и администрация. Таким образом,  поликлиника широкого профиля,  а гинекология обслуживает вообще почти всё Чертаново.

Исполняет обязанности заведующей регистратуры,  на момент моего прихода в поликлинику,  врач смотрового кабинета Серафима Федоровна. Это гремучая смесь татарки с еврейкой,  и характер соответственный. С первой минуты она невзлюбила меня,  а причина проста. Не успела я приступить к работе,  мне объясняют расположение улиц на стеллажах,  условные обозначения и прочее,  как в регистратуру вплыла юрист. Да-да,  та самая юрист,  которая понуждала меня отдать Володю. И тут происходит немая сцена. Она,  увидев меня,  застыла с открытым,  было,  для приветствия Серафиме ртом,  и с ужасом уставилась на меня. А я,  просто с отвращением отвернулась от неё.

Опомнившись,  юрист поманила Серафиму рукой на выход. Они там шушукались,  после чего Серафима,  вернувшись в регистратуру,  с неприязнью посмотрела на меня. Работа в регистратуре происходит по графику,  день утро,  день вечер,  два выходных и один раз в месяц дежурство по субботам. Вот тут и начались мои мучения. Я не успеваю прийти на работу и приступить,  как Серафима мне заявляет,  Вера,  вы вышли не в свою смену,  у вас сегодня вечер. А в графике стоит утро,  но на работу выходит ещё и Валентина,  оказывается,  Серафима вызвала её и мне приходится уходить и приходить в вечер. В конце рабочего дня она может снова сменить мне график и так повторяется несколько раз. В том числе и место работы она мне постоянно меняет,  то есть обязанности. То я должна стоять у окна,  то подбирать карты на вызов,  не доделав первого,  то подбирать карты для приёма специалистов. Она дёргает меня,  как паяца за ниточки и я не имею права возразить,  так как она начальник. В конце концов,  она довела меня своими издевательствами до истерики,  ведь весь коллектив видел и понимал,  что это издевательство. Я не могла нормально спланировать свою домашнюю жизнь из-за постоянных дёрганий по сменам,  я не могла спокойно отработать смену,  без метаний с места на место. Так продолжаться не могло,  и я взорвалась. Я спросила её прямо:

- Это что,  месть за вашу подлую подружку? В таком случае,  либо вы остановитесь,  либо я напишу докладную на ваши действия главврачу,  и тогда посмотрим,  кому придётся туго.

При этом я,  конечно,  не стеснялась в выражениях,  обозвав её злобной мегерой и несытой сволочью. Не знаю почему,  просто,  наверное,  сорвалась. И ещё сказала,  что жизнь ещё заплатит ей,  за то,  что она бесцельно преследует меня,  безосновательно травит. Она тоже вьярилась и заявила,  что меня ещё проверить нужно,  что меня,  наверное,  не зря с почты уволили,  а не сама я уволилась. На что я ей ответила:

- Вперёд и с песнями,  прямо сейчас,  почта рядом,  три минуты и вы там. Ещё пара минут и моя характеристика у вас в руках.

Наша перепалка происходила горячо,  случилась она под самый Новый год. То есть я терпела её издевательство довольно долго. Следствие,  правда,  произошло абсолютно неожиданное для нас обеих.

В то время,  как мы пикировались,  возле регистратуры,  за дверью,  мы его не видели,  стоял главврач. Он беседовал с урологом и одновременно слышал наш разговор. Неожиданно дверь распахнулась,  он вошёл и обратился к Серафиме:

- Серафима Федоровна,  поднимитесь ко мне.

И вышел. Она,  поправив причёску и одёрнув халатик,  подобострастно устремилась вслед,  а мы остались работать,  гадая,  что сейчас будет. Вернулась Серафима довольно не скоро,  при этом вид имела потрёпанный и несколько растерянный,  сквозь зубы,  процедив мне:

- Вас приглашает главврач,  - она села на своё место и начала спешно собирать свои вещи из ящика стола и пихать их судорожными движениями в сумку.

Я шла к главврачу,  гадая,  что меня ждёт,  может увольнение? Что Серафима наговорила ему? У дверей его кабинета мы нос к носу столкнулись с юристом. Та отшарахнулась от меня,  как от ядовитой змеи. Лицо у неё было зарёванным. А меня у главврача ждало неожиданное. Он мне объявил,  чтобы я принимала регистратуру,  с Ириной Васильевной,  главной медсестрой,  принимавшей меня на работу,  они всё обсудили,  и она поддержала мою кандидатуру на пост заведующей регистратуры. Вот так,  без меня,  меня женили. Серафима теперь была снова врачом смотрового кабинета,  а юрист уволилась.

Ну,  а мне предстояло приступать к новым обязанностям,  а так как порядок приёма вызовов и записей их в журнал я увидела быстро,  на примере Серафиминой работы,  а составлять графики умела ещё со времён телеграфа,  то в саму работу включилась быстро. Теперь у меня была односменная работа с 8-16 без перерыва на обед и вечера я могла проводить с детьми дома.

Вот так не было бы счастья,  да несчастье помогло. Только вот опять это привело к стычке с мужем. Страшно злило его,  что я,  куда бы ни пришла,  быстро поднималась по карьерной лестнице,  а он всё только скатывался,  ну и естественно на этой почве он тут же снова начал прикладываться к спиртному. И по принципу,  свинья грязь найдет,  он тут же обрёл собутыльников.

А я быстро вникнув в работу,  занялась оптимизацией её и модернизацией,  согласовывая свои шаги с начальством. Я предложила внести несколько изменений для лучшего обслуживания больных и ускорения их ожидания,  перераспределить работников,  сняв со стола записи и справок скандальных особ и посадить туда уравновешенных и вообще периодически производить смену рабочих точек,  для того,  чтобы избавить работников от рутины и от возвеличивания себя. И со мной согласились,  а я снова принялась сплачивать коллектив,  чтобы в нём было меньше дрязг и обид. Нужно сказать преуспела.

Главная,  кого я встретила здесь,  среди своих сотрудников,  это Соболева. Да-да,  та самая из-за которой у меня была беда с Ванечкой. Она очень долго ко мне присматривалась,  видимо сознавая,  что где-то меня видела,  но,  не припоминая где. Когда я сняла её со стола справок,  где она попросту издевалась над больными,  устраивая проволочки с записями,  пряча листы записей,  чтобы её попросили и заплатили за запись и перевела к окну выдачи карт. Она попробовала идти с жалобой к старшей сестре,  но получила отпор и вынуждена была работать у окна,  а потом я перевела её на оформление больничный. Всё-таки возраст и бегать по этажам напряжно,  а давать власть и зависимость от неё больных ей нельзя. Так что стол выписки больничных - лучшее решение. И ей это понравилось. Однажды она подошла ко мне и сказала:

- Вера,  извините,  но я вас вспомнила. Вы работали на почте.

- Да,  - сдержанно ответила я.

- И вы мне не мстите? - удивлённо спросила она.

- А зачем,  смысл какой? - ответила я.

- Всё,  чем вы могли,  вы мне навредили,  последствия я долго расхлёбывала,  так что теперь мстить глупо.

Она ушла видимо не до конца успокоенная. Потом однажды мы с ней разговоримся,  и я расскажу ей частично свои неприятности и беды,  вот тут она будет чувствовать себя явно не в своей тарелке и только скажет мне,  что я святая. На что я отвечу,  что нет,  я просто обыкновенная и не мстительная.

Вызовы на дом в то время были не только для посещения заболевших,  но и для выписки рецептов на лекарства пенсионерам и инвалидам. Из-за обилия таких вызовов врачам приходилось ходить допоздна и иногда опаздывать на приём в поликлинику,  что тоже приводило к неприятностям,  ведь под дверью ждали такие же больные. Нужно было как-то решать конфликт интересов.

И врачей жалко,  они измочалены и больных,  они нервничают,  и стариков,  они же своего просят,  а если лавиной пойдут в поликлинику,  то здесь приём завязнет. Как совместить несовместимое?

И я придумала выход. Стала договариваться со стариками,  что на выписку лекарств,  будем вызывать по графику,  подъездами,  с тем,  чтобы желающие пенсионеры собрались у кого-то одного,  и врач в одном месте в одно время сразу всем выписала лекарство. Время пробега сокращалось и экономилось. Старики быстро поняли свою выгоду и врачи тоже. Двое из врачей даже договорились с ЖЭКом о выделении им помещения в доме для приёма там пенсионеров и там пенсионеры собирались два раза в неделю,  для выписки лекарств. Все были довольны. Главное решение оказалось правильным и старушки заодно меж собой подружились и общаться стали. Теперь на праздники мой стол был завален конфетами. Их несли и пенсионеры в благодарность и врачи. Я делилась со всеми,  но ещё и целыми сумками уносила домой. Детям было раздолье по сладостям.

Глава 64. 1994 год.

Да,  шёл уже 94-й год. Переломный для многих судеб. На работе мне удалось набрать в коллектив более молодых и энергичных женщин в регистратуру. Ведь очень многие тогда потеряли работу и их никуда не брали по причине перехода за сорокалетний рубеж. Так что благодаря этому в поликлинику влилась свежая кровь. У меня теперь помощницей была старая проверенная знакомая. Когда то мы вместе работали на почте,  потом она прооперировалась и довольно длительное время пребывала на группе,  а теперь не могла никак трудоустроиться,  но подвернулась поликлиника. С Зинаидой мне хорошо работается,  я могу даже спокойно отлучиться,  она также примет вызов. А отлучаться приходится,  то на вызов наверх к начальству,  то на спуск в подвал,  в архив,  разыскивать какую-либо карту по отношению из милиции. Так что теперь я спокойна,  тылы прикрыты. На важных участках тоже сидят толковые и терпеливые к капризам больных,  доброжелательные женщины.

С архивом мне пришлось основательно повозиться,  в столь безобразном состоянии он был. Карты умерших должны храниться 50 лет,  а их складировали практически навалом. Кучки конечно сложены по годам,  но это именно кучки,  а железные шкафы,  предназначенные для хранения крайне невместительны и неудобны,  к тому же однажды по весне подвал затопило и половина старых карт превратилась в разбухшую,  склеившуюся нечитабельную и отвратительно воняющую гниющим клеем и плесенью массу. И выбросить без актирования нельзя,  а за это время,  за годы никто не соизволил вызвать архивариуса из райздрава. Только с его подписи и разрешения можно избавиться от этой массы.

И я настояла,  чтобы его прислали,  сводив главную медсестру на экскурсию в архив,  а она уже настояла у главврача. К весне как раз всё сделали и мы с девочками набивали мешки и сносили их к контейнеру для мусора,  чтобы вывезти. Заодно списали и старое оборудование,  и ломаную мебель,  и в подвале развиднелось,  а так сваливали туда и забывали,  с глаз долой,  из сердца вон.

Потом я добилась,  чтобы выкинули эти шкафы,  а взамен их соорудили стеллажи,  сантиметров на 50 от пола,  на случай затопления. И мне всё сделали довольно быстро,  после чего мы в выходные дни,  (а предварительно я два дня отмывала пол,  который казался слоем земли,  а при мытье открылся довольно красивый кафель) мы все вместе подписывали стеллажи и раскладывали карты по годам по алфавиту. Искать нужное стало намного легче и сносить на хранение свободней и удобней. Ко всем стеллажам открылся свободный доступ и в середине стали широкие проходы. Заодно я вымыла окна,  и днём теперь не было необходимости включать свет. Такие вот ещё преобразования я ввела. Но,  как говорится,  враг не дремлет. Юрист часто приходила к Серафиме,  приносила что-то на продажу и они часто шептались обо мне. Вот не давала я им покоя. И они нашли путь,  как напакостить. Я этого не знала,  а они были в курсе,  что на должности заведующей регистратуры должен работать медработник,  ранее была медсестра Нина Яковлевна,  ушедшая на группу,  а потом Серафима,  акушер. А я без медобразования,  вот они и накатали кляузу в Райздрав,  и внезапно нагрянула проверка.

Фактически это была подножка даже не мне,  а главврачу,  но они-то подразумевали сделать гадость мне и чтобы Серафима вновь вернулась в регистратуру. Я пошла к главврачу,  доложить о приходе комиссии,  а он мне сказал,  не волнуйся,  предъявляй всё,  что попросят по первому требованию,  а остальное моя забота. Моё дело только поставить в известность и выполнять,  что я и сделала. Комиссия просидела долго,  проверяли тщательно,  заодно наблюдали за нашей работой и после окончания поднялись к главврачу.

После их ухода,  он спустился,  и сказал: «Молодцы,  всем спасибо за хорошую работу». Работайте спокойно,  добро получено и всё остаётся в силе. Станислав Максимович проследовал в смотровой кабинет,  где у него состоялся жёсткий разговор с Серафимой. Он в ультимативной форме объявил ей,  что не потерпит доносов за спиной,  а ему ведь бумагу показали и он вычислил автора,  и если такое ещё раз повторится,  то ей придётся расстаться с работой в этой поликлинике. Как потом оказалось,  это была не первая её подлость,  не только в отношении меня,  но и против зам главврача по ВТЭК и против гинекологов,  она действовала не раз,  так что это была капля в ряду потока и он наверное просто устал отбивать атаки.

А нам было приятно за похвалу,  значит,  не зря старались,  ведь теперь и жалоб от больных на работу регистратуры стало намного меньше,  совсем без них не бывает в живой работе.

Ну вот,  на работе всё образовалось,  а дома опять разлад. Сашу могут вот-вот уволить с работы,  он там стал слишком часто появляться нетрезвым и начальство выговаривает Жене,  как рекомендовавшему его,  а Женя мне,  как попросившей помочь ему найти работу. Я пытаюсь вразумить Сашу,  но его несет по кочкам и разговоры только злобят. В итоге в апреле месяце,  по пьяни,  он запорет мойку,  включит не то и моторы очистителей полетят,  а ремонт станет в копеечку. Естественно его и выметут вон. Ни копейки зарплаты он в дом не отдаст,  буде месяц по-чёрному пить и клясть меня,  как виновницу случившегося с ним,  мол,  накаркала или ходила,  просила его уволить! Жаль не обвинил,  что это я мойку испортила.

Так что снова начались скандалы на ровном месте и нездоровая атмосфера в доме. И нытьё,  что он не может найти работу. Не помню,  рассказывала я или нет,  что долгие годы мы ежедневно встречались с одноклассниками у Гели в мае на 9 число или близко к нему. 9-го у Гели день рождения,  так что по случаю встречались,  заодно,  как говорится. На встречу все с мужьями и жёнами приезжали,  только я в основном одна и Геля тоже. Она по причине развода с мужем,  я сначала от того,  что он с детьми оставался,  отпуская меня,  а потом по причине стыда за его поведение,  выпив,  он терял человеческий облик. Но после смерти Иришки,  не помню под какими предлогами,  как я Гельке объясняла отказы,  о смерти дочери не говорила,  я перестала ездить на эти встречи,  а в этом году,  потому,  что вроде оттаяла и могу общаться с людьми согласилась приехать. Знала бы,  не делала этого.

Сначала всё шло хорошо,  Гельку поздравили,  отметили,  о том,  о сём говорить стали,  и тут я обратила внимание,  что взгляды на произошедшее в стране со многими у меня очень расходятся. Многие ностальгируют по союзу и его порядком и проклинают и Ельцина,  и реформы,  и всё. До такой степени раскипятились,  что хоть святых выноси. Я стала говорить,  что разговор беспредметный и может не стоит его поднимать,  а просто стараться жить и приспосабливаться. Нам тяжело,  но детям-то жить может легче станет и это их будущее,  а не наше,  чего же их обратно во вчера тянуть.

Особенно Веник вскипел:

- Ах,  детям? Ну,  вот скажи,  дочери твоей хорошо теперь живётся,  легко?

- Дочери моей в живых нет. Она в 88 году погибла,  и её,  между прочим,  та самая власть и система,  о которых ты ностальгируешь,  погубила - тихо ответила я.

Все замерли,  и никто ничего не успел сказать,  как он в запале продолжил:

- Ну,  а раз её нет,  то пора её забыть и не говорить о чем не понимаешь,  твоя дочь день вчерашний,  а нам жить да жить.

Лучше бы он ударил меня,  чем сказал такую гадость. Я встала и пошла к выходу,  обернувшись сказала:

- Спасибо за ласку и тёплый приём,  но с этого дня нам не по пути. И вышла,  ребята зашумели на Веньку,  кто-то бросился меня остановить,  навстречу из кухни шла Геля с горячим,  она увидела моё лицо,  сунула блюдо с горячим Вениковой жене,  Тамаре,  а меня увлекла на балкон.

Там я ей рассказала о гибели Иришки и о выходке Веника. Впервые я плакала,  впервые с её гибели. Я сказала Геле,  ты извини,  мы с тобой будем встречаться и дружить,  но я больше никогда не приду на эти встречи. Геля хотела меня проводить,  но я отказалась,  сказав,  что отлично знаю дорогу,  тем более что теперь Менделеевская рядом. 

Вот так события в стране отразились на нас,  бывших друзьях школьниках,  теперь они и нас разъединили. И у Гели теперь собирались не все,  Веника и ещё двоих активных последователей Советского строя,  более не приглашали.

Больнее всего мне было,  что этот случай напомнил мне случай с дочкой Татьяны,  когда Евдокимова выдала,  погоревала и хватит,  пора забыть. Вот и мне сегодня в грубой форме предложили забыть. Всё-таки много на земле людей бессердечных. Та была женщина грубого нрава недообразованная,  а тут был образованный человек,  отец двоих детей,  а вот подишь ты,  поступки аналогичные. Так что лишний раз убеждаешься,  многие образоваться успели,  а людьми стать не сумели. Так-то вот.

А тут ещё и война чеченская,  развязанная из-за ложно понимаемых амбиций и военного зуда кое у кого. Заладили,  нельзя терять территорию,  прецедент,  другие захотят. Никто бы не захотел,  веди жизнь к лучшему,  а не к худшему,  отпусти Чечню с миром,  тем более они изначально отдельные были,  со своим укладом и памятью горькой,  но нет,  партия войны победила,  и ведь многие прогрессивные повелись на те же слова,  территории терять нельзя. В три дня завоюем и прочее. Завоевали,  одна беда,  да гробы в дома,  да разрушенная страна.

И ползучая война всё продолжается,  и Молох требует всё новых жертв в топку. А здесь в Москве беженцев из других союзных республик,  отделившихся от России,  особенно среднеазиатских полно,  у них когда резня была,  люди побежали,  да и до сих пор их там преследуют и они бегут. И это не по слухам. Это наглядно. Врач к нам в поликлинику пришла молоденькая работать,  Светлана,  как раз такая беженка из Душанбе,  они с мамой еле выбрались оттуда. У неё на глазах всю семью истребили,  они два года уже в Москве мыкались,  вот теперь она чуть-чуть от ужасов вроде оклемалась,  квартирку им дали и прописку и она работать пришла. Промах допустили,  поставили её работать на тяжеловатый участок,  мол,  молодая,  справится. А у нас ведь участки сплошная геронтология,  состарились все,  кто когда-то в самом соку въезжал,  а старость не радость и болячки и капризы. Вот одна такая,  особа садирующая старуха Саблина на этом участке и жила. Сколько врачей из-за неё от участка отказались,  не перечесть. А Светлана и мужа и ребёнка и брата с сестрой на глазах потерявшая в лапы этой мегере и попала.

Она же врача вызовет и ну нападать: и лекарства вы ей не те выписываете,  и смерти вы её хотите,  и я на вас в Горздрав нажалуюсь,  и прочее. Насмотрится популярных передач и начинает изгаляться. Ведь не столько больна,  сколько подла безмерно. Три дня подряд она врача вызывала и ведь не принять вызов не имеем права,  она тогда скорую вызывает,  а те штраф поликлинике выставляют. Хроники, мол, не острые, ваша обязанность.

Три дня Света исправно ходила к ней и терпела её издёвки,  а на четвёртый утром не пришла. Вместо прихода,  позвонила её мама,  дозвонилась мне,  наверху никого не застала,  сообщила,  что Света покончила с собой,  вскрыла вены.

Господи,  что со мной творилось. Вы бы видели саму Свету,  чистый белокурый ангел с голубыми глазами,  правда,  сильно раненый,  потерявшийся ангел. И такое. Я кричала,  как подбитая птица,  я просто выла и билась в истерике. Потом схватила трубку,  дозвонилась Саблиной и высказала ей всё,  что о ней думаю,  пожелав ей сдохнуть. Я не управляла собой,  это был жуткий срыв. Меня подхватили врачи,  отобрали у меня трубку,  вкололи мне в вену,  какое-то лекарство. Потом я затихла и только тихонько скулила. Все поняли,  что у меня своё горе переплелось с новым ударом.

На похороны я не ездила,  простилась у поликлиники,  куда её привезли. Хоронили её за счёт собранных нами всеми денег,  матери взять было негде. И такие черты того времени были.

А Саблина никуда не нажаловалась и врача стала вызывать редко,  только по делу и ни к кому больше не придиралась. Участок долго никто не брал,  делили его по дому на всех,  а целиком не брали.

А с деньгами дома всё хуже и летом Володя,  пошёл работать в пекарню,  взяли. Работал по ночам,  занимался выпечкой хлеба,  потом и отца туда же пристроил,  правда,  отец недолго месяца четыре продержался всего,  но и то хлеб. Володя его зарплату сам забирал,  а когда ушел в конце лета,  тот за сентябрь самостоятельно получил и ушёл в запой. Работа по боку пошла снова.