Часть 9. Большие перемены 

Годы восьмидесятые, они деревне горько помнятся. Ведь как ждали их, как манны небесной, как облегчения, всё казалось обещанное благосостояние и благоденствие вот-вот придут. А вместо них всё хуже и хуже становилось. Словно в прорву какую-то всё улетает. По телевизору рапортуют: «планы перевыполнены», новые победители соцтруда. Чествуют их. Вон и из их совхоза в районе грамоты да награды вручают. А только полки в магазинах пустеют, товары отпускают с ограничением, московская родня вдруг жаловаться начала. Всегда в магазинах в Москве можно было хоть что-то купить, а теперь и они пустоту видят. Что же это?! 

Мужики соберутся обсудить, страсти кипят. Более всего о Лёне вспоминают. Вот ведь, пока правил кляли его на все лады, а теперь, как светлое время вспоминают. Да и оно понятно, чехарда какая-то наверху идёт, не успеет один обжиться, другой на его место заступает, а порядка нет, как нет. 

Вот народ и толкует, куда мы, мол, катимся. И молодёжь неприкаянная ходит, всё ей не там, да не так. Пить много стали, это и Клавдия замечает. Раньше тоже попивали, но прятались, даже родителям на глаза в пьяном виде до поры до времени показаться боялись, а ныне нагло, в открытую, авторитетов не признают. Высмеивают, грубят. Дико это старикам видеть, где, когда, как упустили ребят. Вон Николай с пеной у рта кричит - это всё Запад растлевает, а какой Запад, нешто Запад пьёт, да за шиворот местным льёт? Не согласна Клавдия, но молчит, не лезет в мужские разговоры, а то нарвёшься, «волос долог, ум короток», по-иному они о женщине не рассуждают. 

Ну, а где пьянки, там и безобразий больше. Вон в селе у них, которое раньше не то, что Андреевское, на очень хорошем счету было. Тут ведь с молодёжью и в кружках занимаются, и концерты, и спектакли ставят, и стараются для них. А они всё одно меняются. За год Любашиных ровесников, молодых мужиков, уже успевших семьями обзавестись, пятеро ушло на кладбище. 

Драки пьяные, разборки. Народ какой-то злобный становится. Да что далеко ходить, вон Сергей, племянник её, всё чаще в Судаково бывает, чем в Балашихе. Пьёт сильно, оттого без конца Ленка его из дому и гонит, а ему куда податься, вот и едет к отцу. Так и мотается по области туда-сюда. 

Правда ГАИ, на разные точки посылает, так что, всё одно, по дорогам мотаться. Пробовали они все вместе Сергея остепенить, да куда там, за дураков почитает. Разве было когда такое в заводе, чтобы родителям или родне поперёк так говорили. Меняется время, ох, меняется. А коли сами такими стали - кого вырастят?! Кабы не ещё похуже. И ведь, что интересно, они всю жизнь за трудодни и палочки отработали, деньги редко видели, за счастье почитали, а эти и зарплатами недовольны, и трудиться не хотят, а если никто работать не будет - откуда оно всё возьмётся. А они говорят - это вы дураки, за так пахали, а мы себе цену знаем. Господи, ну какая цена у лодыря? А всё туда же. Нет, есть, конечно, и работящие, и приветливые, что уж всех огулом, но больно плохое на глаза выпячиваться стало. Трудные времена грядут,мужики говорят. Видимо и правда, трудные. 

А уж когда Горбачёв-то встал к рулю - поначалу воспряли. Вот, мол, наконец-то молодой, энергичный, этот сейчас возьмётся, порядок наведёт, мол, свой мужик, от земли, хлебороб, Ставропольский. Этот должен селу помочь возродиться и подняться. А то ведь стареют сёла, пустеют. Вон хоть и Судаково взять, от силы десяток дворов осталось, где люди живут, остальные в город на заработки подались, только на лето отдыхать приезжают. 

Там уже и почту, и сельпо, и медпункт упразднили. Дорог, почитай, никаких, хлябь стоит. По селу от осени до весны не проехать, только летом, по ухабам утоптанным. И дела никому нет.

С каждой мелочью в соседние сёла или в Можайск. Автобус в само село не заезжает, а только на окраине останавливается, из-за бездорожья. Автолавка, и та, два раза в неделю, в среду и в субботу хлеб возит, а в остальное время - хоть зубы на полку. И таких бесперспективных, умирающих только, прибавляется. Вот как бы их оживить... 

А после понеслось, ездит Горбачёв по стране, по миру, ездит, да одной говорильней, как мужики толкуют, занимается. Слова-то громкие: ПЕРЕСТРОЙКА, ГЛАСНОСТЬ, а дел нет, как нет. 

Мужики уже и говорят: «меченый он, меченый, оттого и идёт всё наперекосяк». Это про пятно родимое они рассуждают. А кто в открытую кричит, что это вредительство, что это страну нашу разрушает. Вот ведь когда съезды начались, так и Николай, и Василий к ним зачастили. Оно телевизор-то и у них есть, но надо же обсудить, перетереть, обмозговать это дело. Вот и приезжают, прямо какой-то совет в Филях дома устраивают. Кричат, кипятятся, доказывают. 

Вася-то, он активный член партии смолоду, особенно пристрастен. А Клавдия норовит от их споров и криков на двор сбежать. У них с соседкой Анюткой свои тёрки.

Подсели обе на новшество - бразильские сериалы смотреть, так пока страсти разных там Марий да Хосе не разберут, разойтись не могут. А страсти меж ними по поводу фильмов нешуточные кипят, иной раз вдрызг рассорятся, вот уж никогда больше не заговорят, а через день - снова, здорово. 

Клавдия уже и смеётся, и злится: «извела меня Анька страстями своими». 

Так и живут, материально всё тяжелее, морально всё острее, события в стране, как в калейдоскопе сменяются. Никогда столько людей незнакомых в дом их с экрана телевизора не входило, а сейчас чуть не наперечёт знают полстраны, наверное. Раньше о съездах-то только из передовиц в газетах читали, а теперь съезд дома шумит, гласность, значит, в действии. Только Василий возмущается: «Просрут страну, кричит, ох, просрут. Пока говорильней занимаются - страна загибается». Ой, а по телевизору помимо сериалов и съездов совсем непотребные передачи пошли, раньше такого не было. Девки на конкурсах меж собой соревнуются, какие-то передачи с разоблачениями начались. Будка гласности, где каждый любое непотребство с экрана сказать может, прожектор перестройки. Ох, не к добру распоясались-то. Стыдоба какая, думает Клавдия. Уже и к телевизору подходить страшно. Люди меняются, время меняется, к добру ли?! 

Трудно жить старикам во времена крутых перемен, ох как трудно, но никуда не денешься, приспосабливаются. Каждое лето к ним как всегда родня слетается, детей из пыльной Москвы везут. Любаша, и та исправно наезжает, да уже и с мужем первым расстаться успела. Внуки Клавдины растут, тоже сюда приезжают. И первый, Володя, уже дважды бабку навестил, признал, значит. Денег просит, ну она сунет, как отказать. Того не доходит, что он ради денег к ней и едет. А Любаша дочку свою подкидывает каждое лето. Клавдия не против ребёнка, наоборот, ей девочка нравится. Но сама девчушка смотрит волчонком, исподлобья, отвечает неохотно, в себе замыкается. Ох, сколько трудов Клавдия потратила, чтобы её приручить. С сёстрами в письмах, со Степановыми, обмениваются новостями, всё время за малышку переживают. А к Любаше не сунешься, щетинится вся, со всей роднёй ссорится. Я, мол, сама по себе, вы сами по себе. А только, сколько ни хорохорится, ребёнка подкидывает им же. Вот так, меня не троньте, а помогать извольте. Ради малышки Клава это только и терпит, так бы сразу осекла нахалку. 

Так вот, в хлопотах, заботах, кипении подошли девяностые годы, и такое завертелось, отчего у стариков совсем голова кругом пошла. Во-первых, события в Москве, конечно, потрясли, но сути их жизни не изменили, просто поменялась очередная власть, так они тогда подумали. А потом - вот они, товары-то, чего только нет, а цены?! Не подступишься. Мало их с реформами и обменом денег обобрали, так теперь и продукты лежат, дразнятся, а не подступись. Денег таких в карманах нет. А потом совхоз упразднили и разом все работавшие там на улице без дела оказались. Такого никогда прежде не было. Землю стали делить, да дворам нарезать. Сход, собрание провели, где разъясняли, что потом, каждый свою нарезанную землю может фермеру в аренду передать. Фермер будет её обрабатывать, а им дивиденды (слово-то какое) будут идти. 

Но Семён объяснил, что это проценты с дохода и эксплуатации земли. Только не нашлось их фермеров-то. Вон, магазинов новых наоткрывали, товаров навезли, это всегда пожалуйста, а землю брать никто не спешит. И техника стоит, гниёт, и поля пустуют, бурьяном зарастают. Ну как тут Василию не поверить, что вредительство это. Фермы свели, птицефабрики, где позакрывались, где в частные руки перешли, сплошная пертурбация, а толку пока не видно. 

Потом новый приказ пришёл - самим землю засевать, а где ж у стариков силы дополнительную землю обрабатывать. Так ушлые люди нашлись, стали выкупать землю у стариков под строительство коттеджей, мол, горожанам дачи нужны, а земля гуляет. Непорядок. Так и они свою дополнительную землю продали. Сколько Любаше звонили: «приезжай, оформим, ты распорядишься, как надо», а она ни в какую. Замуж вышла вторично, у неё там дача есть, а «вашего мне не надо», кричит. Ну, они и продали, чем так отберут, лучше деньги получить. 

Потом та же Любаша поедом её есть будет, что это она под себя всё сгребла. 

Вот и Семён сдавать начал, нет-нет, да прихворнёт, а к врачу в Можайск съездить - не вытащишь, пройдёт, отлежусь, говорит. Так себя и подзапустил.

Хватились когда, добрались до врача через скорую, отвезли его с острыми болями. Пролежал в больнице, почки лечили, хроническое уже стало. Лекарства постоянно нужны, а лекарства - поди, достань, да и кусаются. 

Тут смерти одна за другой посыпались. Сестра его, Семёнова, Женя, умерла, следом и вторая, а потом из Воронежа сообщение пришло - брат умер. Вот так, старость -не радость, сиротеть начали. А от молодых, от детей-то, помощи не допросишься, у них своя жизнь в разгаре, сами с тяготами бьются, так что нужно только на самих себя надеяться и выживать. Как первый-то звоночек прозвонил в 91-м году, так Семён вызвал нотариуса и представителя сельской управы завещание составлять. Составил честь по чести, в присутствии Клавы, оставил ей часть дома и земли в пользование, а другую часть внукам завещал. Детям ничего, кроме земли, не оставил и ту под условием, что они землю-то внукам передадут. А Клавдия жить также до смерти в доме должна, а завещать свою долю не имеет права, она тоже внукам отойдёт. Не хочет Семён Иваныч, чтобы родовое гнездо разорилось. Вот тут Любаша-то, узнав о таком распоряжении отца, норов свой и выказала. То ей ничего не нужно было, а-то, видишь ли, обделили. И снова во всех грехах Клавдия виноватой вышла. 

После этого скандала Николай вдруг к Клавдии с просьбой подкатил, мол, пусть Сергей у тебя живёт. Тебе тяжело уже одной за хозяйством приглядывать, Катя, мол, домой жить вернулась, мы двое, а Семён всё больше лежит. Помощь тебе нужна. Клавдия и приняла это за чистую монету, согласилась. Так Сергей у них и поселился, а сама Клавдия уже тоже от болезней страдает. Ноги отказывать начали, вены. Уж она и мазями, и лекарством, и бинтами, всё как врач велит выполняет, а ноги скручивает, сводит, сил нет. И зябнуть они начали, а то наоборот, огнём загораться. Клавдия теперь чуть ни круглый год в валенках, либо в опорках, обрезанных валенках, ходит. Иначе беда ногам. А от Сергея не столько помощи, сколько колготни, да шума. 

Он ведь покомандовать любит, по-своему учить, такой всезнайка, прости господи. А, глядишь, там не доделано, тут наперекосяк, здесь инструмент разбросан или поломан. Слёг хозяин, и дела пошли в разлад. А ещё Клавдия нехорошее заметила, деньги у неё пропадать начали, причём не углядишь кто и когда. Народу в доме всё время много колготится.

На внуков думать - последнее дело, да и не привыкла Клавдия кого-то винить. Может сама потратила, да по рассеянности забыла. С Семёном посоветовалась, он велел ей деньги в сейф убирать. Сейф у него от работы прежней остался. Мол, подальше положишь - поближе возьмёшь, а ключ в одно потайное место прячь, чтобы никто не доглядел. Стала так делать - кончились пропажи, только вот Сергей стал раздражённым ходить, то к одному, то к другому придираться. Неужто его работа, думает Клавдия, и тут же себя одёргивает, не пойман - не вор. 

Часть 10. Старость не радость 

Поднялся Семён Иваныч, одолел свой недуг. А как поднялся - так сразу в дела включился, пошёл своё хозяйство оглядывать. А в нём полный развал, того недосчитаешься, то не на месте своём, а валяется в небрежении, другое побито, поломано. Словно Мамай прошёл, и Семён догадывается кто этот Мамай. Вечером приехал Сергей с работы, Семён ему на дверь указал: 

«Иди-ка ты парень, подобру – поздорову, нет помощника и ты не помощник, один вред от тебя в хозяйстве, один урон. И инструмент, что с дома свёл, верни, не доводи до греха». Сергей в крик: «Да я ничего не делал, я ничего не брал, да это Клавка, дура, наговаривает». Семён Иваныч обрезал его: «На тётку не греши, она тебя покрывает, сам всё рассмотрел. Так что вот тебе бог, вот тебе порог. Да отцу передай «спасибо большое» за такого помощничка». 

После, когда Николай приехал, Семён и ему высказать не преминул. Ну, а где Николай украденное сыном возьмёт, коли тот скорей всего продал, да пропил. Вот ведь, жизнь ли так повернулась, сами ли что-то не так сделали, а у всех у них, у каждого в дому по кому и с детьми неблагополучно. У Василия сын алкоголик допился, белая горячка случилась, дважды лечили, бестолку, а недавно «отмучил», как Василий выразился, под поезд попал. Только легче не стало. 

Внук подрос, на наркотиках сидит. Начиналось всё с клея в подворотне, закончилось серьёзным.

Деньги, вещи, всё из дому матери, и у деда гребёт. У Николая вот Сергей - алкоголик, да и Ленка, жена, не лучше. Трое детей у них. Старший, Маркел, попивает, но голову не теряет, уже и жениться, и отделиться от семьи успел. Средний - в отца весь, Сашка, и выпить, и пофилонить любитель. В милицию пристроился, только не в ГАИ, как отец, а в оперативную часть. 

Младшенькая внучка пока учится, да при матери и отце пьющих, кто знает, что из неё вырастет. 

Вот, от нехватки, а жизнь-то дорогая стала, Сергей, похоже, на воровство и пошёл. Да и у Клавы самой не лучше. Узнала она, да Семёну побоялась говорить, что с внуком её беда. Наркоман он тоже. Вот ведь жизнь страшная пошла. Раньше только водку знали, а теперь ещё «дурь» эта, напасть, на нашу голову взялась. Тут-то в разговоре этом всё и открылось, а Семён покручинился с ними вместе и лишь одно сказал: «нет, похоже, у нас, у всех будущего, покосили его». Видно, о внуках своих задумался, что может и они скатятся туда же и наследство прахом пойдёт? 

Видимо от дум этих и забот немереных, когда уже сил-то своих не хватает, Семён в запой ударился. То ли боли глушил, то ли душу заглушить пытался, кто его знает. Правда, Клавдию не трогал, не обижал, скандалов не чинил, только стал постоянно по участку бегать, добро закапывать, перепрятывать. Уж Клавдия испугалась – головой мужик тронулся, что ли? А в остальном такой же вроде, только вот утомляться стал, глаз не тот, руки слабеют. Кролика с одного удара не забьёт. Клавдия теперь тоже уже не может. Она обычно, когда забить зверька нужно, внучку подальше прятала, Любашину дочку, чтобы она этих вещей не видела, а тут не доглядела. Внучка за дедом увязалась, да всю процедуру забоя наблюдала. Ох, пришлось потом ребёнка из стресса выводить. Плакала сильно, наслушалась, как раненый кролик верещит. Вот Клавина отдушина - девчушка эта. Она сначала-то ершилась, Любаша настраивала её, но постепенно оттаяла. А теперь самостоятельно к ним ездит. Видно не сильно хорошо в доме отчима живётся, коли она к ним, к старикам рвётся. А в промежутках, в учебный год, письма пишет. Такие жалостные, с такими словами любви. Так Клавдия готова её перед всем миром защищать, такая ласковая девчушка растёт. А уж насмеются они с ней вволю. Той чуть что, детство оно и есть детство, смешинка в рот попадает. Они с Клавой и расшалятся, расшумятся, так, что Семён Иваныч цыкнет на них. А им от этого ещё смешнее.

Он, Семён-то, тоже внучку очень любит. Сколько раз Любаше за дочку выговаривал, а той, что с гуся вода. Принцессой себя держит, всезнайкой. 

А Клава и не спорит, чего с бабой связываться, главное девчушку поддержать, не дать вниз скатиться, а Люба пусть сама свою жизнь расхлёбывает. Так и живут. Почти три года прошло. А потом, как-то в выходной, когда все снова к ним собрались, Семён перебрал основательно. О чём уж у них там разговор во дворе шёл - Клава не слышала, дома с пирогами возилась, да внучка с ней рядом лепила их. Только вдруг Николай в дом влетел, лицо побелевшее, кричит: 

«Клавка, беги, останови Семёна, он топор схватил, в сельсовет погнался, кричит, всех порублю». 

Господи, свят, свят, свят, что же случилось-то? 

Клавдия как была, в фартуке и косынке, с руками мукой перепачканными, так и рванулась вслед. А до сельсовета хоть и близко, пять домов всего миновать, да за угол свернуть, но Семён-то сильно опередил. В общем, догнала его Клава уже у сельсовета. А он с глазами кровью налитыми колотит топором по дверям, кричит, бушует. Благо выходной, никого на работе нет, но народ на шум сбежался. Как же, Семён Иваныч, известный человек, бушует. Бросилась Клавдия к нему, кричит, зовёт. Он в какой-то миг словно очнулся. Посмотрел на неё, потом на топор у себя в руках и заплакал. Топор уронил, и оседать начал. А большой, грузный, Клавдия вместе с ним на землю грохнулась, не удержала, да и ноги больные подвели. Ну, тут уж и народ осмелел, на помощь ей бросились. А Семён Иваныч, подняться не может, парализовало его. Вот мужики его подняли и домой понесли, а Клава сзади поковыляла. 

Скорую вызвали, сказали - инсульт, а в больницу брать не стали. Дорого всё теперь в больнице-то. За то, чтоб судно подали - заплати, за укол сестре - заплати, да и врачу дай, не обдели. А у Клавы только на чёрный день и отложено, мало ли что случится с ней или с Семёном. 

Лишних денег нет, они теперь как снег тают. Цены на всё растут, а пенсии прежние остаются. Так что самим, и только самим со своей бедой справляться. Врач на следующий день приехал, лечение назначил, на одни лекарства уйма денег ушла, да медсестру соседскую пригласили уколы ставить, а за каждый сеанс - заплати, даром никто не ходит. 

За всеми этими делами, она своих и расспросить забыла с чего собственно Семён завёлся, а они разъехались по своим домам, ничего не сказав, словно сбежали. Клава в недоумении. 

Позвонила сыну и дочери Семёновой, что плохо с отцом, помощь требуется. Ну, сын с женой отозвались. Жена сына приехала и помогала Клавдии. А Любаша, та открытым текстом её послала. «Ты взялась ярмо тянуть, ты и трудись». Но в один из выходных всё же примчалась, посидела возле отца, недолго, правда, вышла оттуда с губами поджатыми, брезгливо. Мол, и пахнет плохо и слюни текут, чего, мол, так плохо приглядываешь. Вот, вместо помощи укоры получила. Да, чего ещё ждать от бездушной?! Правда, дочь с собой забрала, увезла. А та ещё на осенние каникулы приехала опять самостоятельно. «Я тебе, бабушка, помогу» - говорит. 

Господи, ну какая с неё помощь?! Но вот поди ж сама маленькая, а сердечко большое, за всех болит.

Так Семён пролежал полгода. На какое-то время, вроде как, в себя приходил, вроде как, узнавать всех начинал. Вот этим моментом Катерина с Николаем и воспользовались. Катерина своего нотариуса привезла. На тот момент сынова жена к себе уехала, дома-то тоже дела есть, сын у неё там, душа болит. А Катя и Николай подсуетились. Нотариус завещание составила. 

Клавдия спрашивает: «Зачем, есть же завещание». А Катя отвечает: «Семён сам прошлый раз попросил». Он, мол, и в сельсовет бегал, хотел старое завещание забрать. А правду говорят или нет, поди, проверь. Да и привыкла родным верить. Вот они Семёну на новом завещании и дали расписаться, а у него руки уже не слушаются, закорюки жуткие получились. Нотариус ещё ей велела рядом расписаться, а потом бумаги собрала, а Катя её проводила. Николай ей и говорит: «Всё, теперь ты полноправная хозяйка, с правом передачи добра по наследству, а этой шельме, Любке ничего не достанется. Земля тоже за тобой будет. А завещание не в сельсовете, а в нотариальной конторе храниться будет, так надёжнее». 

Так вот семья без Клавы практически всё и решила, а она уразуметь не может, зачем ей всё это, ей бы дожить в покое, а чужое добро впрок не идёт. Что это с Катей и Колей случилось?! 

Когда они такими стали?! Вспомнился ей разговор с Семёном, как он говорил ей о том, как их раскулачивали, и сказал тогда: «чужое добро людям головы мутит, зависть и жадность портят и дружбу и отношения». Неужто и её такое настигло? 

А с началом 94-го ушёл Семён. Умер, не приходя в себя. Тут уж сразу полон дом набился. 

Клава только успевала деньги доставать, да всяким агентам платить. Бегали-то с оформлением Николай и Сергей. Катя с племянницей Семёновой, Иришкой, Семёна и обмывали, и обряжали.

Катя священника привела отпевать. А мужики остальными делами по части гроба, атрибутов, места на кладбище, копки могилы заправляли. Ей только по дому хлопочи, да готовь. Внучка от первой до последней минуты у гроба неотступно сидела, молитвы слушала, когда отпевали, и плакала не останавливаясь. Есть, не ела, только попьёт, когда Клавдия ей киселька или компотика сунет, всё сытнее, чем просто вода, а то ведь свалится девчонка. За кем-то следить, кто и чем занимается Клавдии недосуг. Потом, после похорон, обнаружит она, когда уже все разъедутся, стенку расковырянную, обои оборванные и фанеру сломанную, да в сейфе части бумаг не досчитается. Не сразу, но поймёт, Любашина работа. Позвонит ей Клава и выскажет, что напрасно старалась, завещание другое отец написал. А та на неё накричит, что она их обокрала, и наследство отцово себе свистнула. И ведь ничем не убедишь, бабу упрямую, так и будешь с клеймом воровки в её глазах ходить. 

Вот и кончилось Клавино счастье, овдовела, осиротела, теперь дом пустой, тихий, а ей всё, то вздохи Семёновы мерещатся, то голос его позовёт её. Она встанет, помолится, потом посидит в Семёновой спаленке, поговорит с ним мысленно, про свои дела расскажет и вроде, как повеселее или полегче станет. Отпускает её. Николай часто наведывается, ему доехать на автобусе, да заделье в Борисове отыскать несложно. А в каждый свой приезд он то одно, то другое у Клавдии выпросит. Тебе, мол, оно ни к чему, ты работ по дому плотницких не справляешь, а мне нужно. Очень на бензопилу зарился, но её лесхоз попросил вернуть, что Клавдия и исполнила. А так много станков Семёновых позабирал. А она отказать не смеет, сопротивляться не умеет, Николай он шумный, крикливый. Клавдии легче уступить ему, чем крики выслушивать. Неприятно, а что делать-то, нет у неё теперь защиты. Вася тот его остудил бы, да сильно болеет Вася, слепнуть начал, да и фронтовые ранения заговорили. Так он из больницы, в больницу или в санатории кочует. Куда направят. Уже три операции перенёс, да на поправку плохо идёт, видно сыновья смерть, да внучиковы выкрутасы добили. Вот Николай-то без пригляда старшего брата и распоясался. И Сергей снова заскакивает постоянно, всё денег просит. Уж Вася много раз её упреждал, не давай, он пропьёт всё. Не в семью несёт, а пропивает. 

А она нет-нет, да уступит, даст. Слишком они на неё давят. Вот только внучки и отрада, Иришка, внучатая племянница, Мишкина дочка, уже работает в селе, в магазине, помогает ей, да Любашина дочка продолжает к ней ездить. А Маринка, Иришкина мать, помогает ей с уборкой. 

Сама-то Клава уже и с огородом с трудом управляется, и живность потихоньку распродавать стала. Кроликов свела, одни куры остались. Трудно ей, ой, как трудно. И стимул что ли потеряла.

Часть 11. Заключительная 

Жизнь для Клавдии всё ухудшалась и ухудшалась, особенно материально, поэтому она, дабы не вводить себя в соблазн потратить деньги на существование, заказала памятник на могилу Семёна Ивановича, не дожидаясь истечения года, когда почва просядет окончательно. 

Памятник сделали и установили, заодно подправив и подновив цветник на могиле первой жены. 

Денег, что оставались после всех трат, хватило точно впритык. Необходимо было оформлять наследство по завещанию. Сын Семёна Ивановича с большим трудом вытянул Любашу к нотариусу. Они приехали все вместе и встретились в нотариальной конторе, где и оформили всё по закону. При этом Любаша вновь устроила скандал, что Клавдия обманула их, обошла и объегорила, как она выразилась. Клавдия лишний раз сказала, что несмотря ни на какие слова Любы, она внуков Семёна Ивановича не обидит и не обделит. Любаша отказалась платить за оформление документов на дом, доставшийся дочери, а Клавдия внесла сумму за внучку из своих денег, только бы получить свидетельство на долю девочки и не оставить её ни с чем, чуяло сердце, что интересы детей нужно оформить сразу, во избежание недоразумений потом. 

Получив же свидетельства, она убрала их у себя в сейф. На Любу она не надеялась. И на своих родных тоже, перестала она им доверять. 

Невестка её первая, рассталась с мужем, после того, как внук Клавин, окончательно втянувшийся в наркотики выкрал деньги, предназначенные на развитие дела, которым занялся его отчим. Он открыл свой небольшой заводик в Голицыно, только начали разворачиваться, а деньги на оборот лежали дома. Их-то парень и попёр. Пришлось частично гасить теми, что Клава собирала ему все годы на книжке. Но, в связи с неоднократным обесцениванием, сумма против пропавшей, вышла смехотворной и положения не исправила. Вышел жуткий скандал, закончившийся разводом. Дело своё муж продал, нажал на жену основательно и заставил её дать расписку в том, что она не имеет претензий на дочь. Ты, мол, сына не сумела воспитать, и дочь погубишь, значит, мать из тебя никакая. Чем уж он там ей пригрозил - Клавдия не знала, но в итоге лишилась она и дочери, и квартиры, тоже продали в счёт погашения за украденное. Явно не обошлось без угроз со стороны бандитов. А она вместе с непутёвым сыном оказалась в квартире у своих старых родителей, не могли они ни дочь, ни внука отринуть. На этом фоне, да ещё и отъезда мужа с дочерью за границу, чтобы больше она их не достала, случился у Светы первый инфаркт. 

Пришлось Клавдии ездить к ней в больницу, чтобы хоть как-то поддерживать потерявшую точку опоры женщину. Заодно и внука старалась образумить. Он клятвенно обещал, что с наркотиками завяжет и пойдёт работать, только, как часто это бывает, благими намерениями выстлана дорога в ад. Не успел получить первую свою зарплату, мать только-только из больницы выписали, как снова отоварился очередной дозой, и понеслось всё по новому кругу. От Клавдии это скрывали, но потом, когда он снова начал сводить вещи уже из дома деда с бабкой, бабка не выдержала и написала Клавдии в письме, с величайшей просьбой не говорить Светлане, о том, что она знает об этом. Мол, Света хочет всё в тайне сохранить. А у Клавдии сердце рвётся, она уж и богу молилась, и свечи в церкви ставила, и не знала, чем ещё беду отвести. 

О том как и чем жили все они эти годы, очень ярко письма их говорят. Почувствовали старики себя никому не нужными, выброшенными на обочину жизни, растерявшимися перед новыми правилами и отношениями между людьми. Особенно перед разгулом преступности, когда вокруг них рушилось всё. У кого-то отжали приватизированную квартиру, а самого выбросили на улицу, у кого-то сожгли дома, чтобы освободить место под строительство какого-либо объекта, у кого-то не выплачивают зарплату детям, и вся семья вынуждена жить на жалкие крохи пенсии стариковской. И трудятся они из последних сил, чтобы со своих огородиков прокормиться, и постоянно попадают в больницы, где их не столько лечат, как норовят обобрать, а если взять нечего, то и выпишут недолеченным. Клянут они власть и «дерьмократию», как стали они это называть, клянут и себя, что вот сами они и виноваты, мечтали детям лучшую долю дать, да разнежили их, не закалили, оттого и пожинают теперь горькие плоды. Страшно старикам, пришла, мол, пора, когда живые стали завидовать мёртвым. 

И где искать защиты и правду. Кто и когда повернул так всю жизнь, кто в этом виноват? Не знают ответа старики, не ведают. По деревням, городам и весям ездят агитаторы, обещают жизнь лучшую, кричат слова громкие, голова кругом, не знаешь, кому верить, за кого голосовать?! И главное отличить одного от другого нельзя, всюду их ребята бандитского вида, накачанные быкоголовые сопровождают. Охранники. А от кого охраняют?! От народа своего? 

Если мужики не ведают где правда, то что уж говорить про Клавдию. Она уж и нос из дому казать боится. Только с соседками и общается, да Николай с Сергеем постоянно вокруг кружат, как коршуны. Вконец голову ей задурили. 

В 96-м выборы прошли, Клавдия по наущению братьев сходила за привычное, за Зюганова проголосовала, а потом крик и скандал случился, вроде, большинство в деревнях за него голосовало, а победил Ельцин, шумят мужики, непонятно им кто и где обманул их. 

Потом опять туже и туже пришлось. Видят они как кто-то жиреет, а они всё более беднеют. 

Домов новых дачных в деревне понастроили, старые хозяева участки за бесценок продают, да в город бегут. Работы-то никакой для молодых, только спиваться остаётся, а старики мрут, как мухи. Пожары начались, на Смоленке сразу пять домов сгорело, говорил и - поджог, потому, как потом на месте тех домов совсем другие люди обосновались, дворцов, можно сказать, настроили. Клавдия уже не может электричество оплатить, денег не хватает. От телефона пришлось отказаться, продать право на него соседям, они побогаче и долг её оплатили, и себе номер телефона перевели. А за электричество тоже из этих денег помогли ей погасить. Она уже и от воды отказалась, из колодца на нужды привезёт на тележке, а без ванной и туалета как-нибудь проживёт. В уличный походит, да в летнем душе помоется. 

Соседи от воды не отказывались, так что и бочку ей наполнят. Так вот экономить на всём приходится, да старые запасы подъедать. В 98-м, мало, обвал денежный случился, так ещё и беда страшная пришла. 

Внук от передоза умер. А что такое «передоз» Клавдия и не знает. Сказали, так она поняла, что, видимо, много наркотиков сразу внук употребил. Снова похороны, снова горе.

А Света вновь с инфарктом. Только теперь Клава не может к ней ездить, ноги отказали окончательно. По дому с трудом передвигается. Соседка, да племянница ей и в магазин сходят, и уберут, и приготовят еду. Кур тоже соседке отдала. 

В 2000-м оперировали Клавдию. Гангрена случилась, кровь по венам совсем не проходила, и пришлось отнять левую ногу почти по колено. Вот где помучилась, нога отнятая болеть продолжает, фантомные боли, врачи говорят, а ей от этого не легче, учиться нужно на одной ноге передвигаться, а груз немалый, тяжко его носить. Тут уж Николай с Катей, можно сказать, с ножом к горлу приступили, переписывай, да переписывай дом в наследство на них, а ни то ходить за тобой не будем, так и сдохнешь в забвении. И это ближайшая родня, а чего ждать от чужих людей?! Страшно Клавдии. Уж она Любе письма отправляла, чтобы приехала наследство оформить, переписать, и внучка пропала куда-то, ни слуху, ни духу, и Люба не едет, матерится в ответ на просьбы родни. Ей не до Клавы. Клава к соседке: «Отпишу тебе часть земли, только не брось меня, вон, что творится-то, родня грозит». Та говорит: «не брошу, тётя Клав», и правда, вроде не бросает. А потом и на вторую ногу гангрена пошла, вторую и отняли в 2001-м. Стала она полным «обрубком». Тут уже Катя нотариуса своего снова привезла и работника из сельсовета свидетелем пригласила, что, мол, в здравом уме Клава завещание оставляет, а Клава исхитрилась, при помощи знака занавеской, как договаривалась, соседку позвать. Без неё, мол, никакого завещания писать не буду. 

Несмотря на их угрозы, а в присутствии посторонних им поприжаться пришлось, она отписала всё, как Семён Иваныч хотел, правда, свою часть дома Николаю завещала, да землю он спросил, сколько возле дома участок, ему отписала, а остальную землю поровну разделила между внуками и шесть соток соседке, как и обещала. Вот за это её самоуправство, как только ушли посторонние, Николай с Катей и заявили ей: «на кого отписала, те пусть за тобой и ходят». 

С тем и отбыли. Вот такой удар она получила, и ничего не сделаешь. Правда соседка и племянница не бросили её. Если бы не они - хоть сразу помирай. Летом внучка приехала, да не одна, с ребёнком. Вон оно как, понятно, отчего пропадала, вот ведь Любка, стерва, не уберегла девчонку. Клава не стала ей говорить о беде своей. Она, ребёнком занятая даже не заметила, что бабушка без ног лежит, ей же Клава не сообщала. Просто попросила её у подруги пожить, я, мол, не смогу за вами ходить. Та и пошла к знакомым, а Клава в слёзы, вдруг обидела девчонку, а говорить о своей беде не хочется, да и соседке крепко наказала не говорить ничего внучке, не расстраивать её. Пусть лучше сердится на бабушку, чем жалеет. Внучка у подруги всё лето и прожила, от аллергии девочку лечила, а потом уехала не простившись. Знать всё-таки обиделась. 

А может из-за Серёжки с Николаем не показывалась, не любила она их, боялась, а те пусть и не ухаживали, но являлись почти ежедневно. Соседка даже сказала: «как вороны кружат, конца ждут». 

Умерла Клава в начале 2002-го. Так закончилась жизнь этой измученной души.