Глава 43. А просто жизнь...

Жизнь продолжается. Работа-дом,  дом-работа и редкие выезды к родным. Обычная рутина.

Ванечка ходит в садик. Группа на втором этаже. Идут на прогулку после обеда,  и он запинается на лестнице,  падает,  разбивает носик. Чтобы остановить кровотечение ему в нос загоняют целый бинт-турунту. О падении,  когда его забираю,  мне говорят,  о турунте -нет. Вечером перед сном ребёнок вдруг выдаёт фонтанирующее кровотечение. Я ужасно напугана,  пытаюсь остановить перекисью водорода,  не останавливается. Картина удручающая,  вдвоём с соседкой Светой,  из квартиры рядом мы израсходовали уже четыре сто граммовых пузырька,  результат - вся стена в крови,  мои руки по локоть в крови,  словно здесь поработал мясник. В растерянности звоним в скорую. В тот момент,  когда входит врач скорой,  ребёнок кашляет,  чихает и из носа вылетает огромный окровавленный ком,  целый разбухший бинт. После этого кровотечение останавливается. В общей сложности это безобразие длилось 40 минут.

То ли это падение,  то ли ещё какая причина,  но у Ивана и по сию пору нет-нет да и случается обильное носовое кровотечение,  правда теперь он умеет с ним справляться.  Более того,  как я когда-то чувствовала приближение обморока по ощущению пустоты под ложечкой,  так Ваня чувствует начало кровотечения,  по жжению и чувству горячего в носу. Вот так травма двухлетнего возраста отдаётся и сейчас.

Володя второй раз уезжает в санаторий. Правда теперь в городской,  совсем недалеко от дома,  на Янгеля,  в типовом здании детского садика,  сам садик стоит почти в лесу,  устроили санаторий для детишек. Нам дали путёвку для закрепления результата,  хотя со времени посещения санатория,  он ни разу не болел простудами,  но я не возражаю и он тоже,  там ему попутно проводят лечение почек и мочеполовой системы,  так что это большой плюс. Здесь мы можем навещать его по выходным,  но он уделяет нам так мало времени,  когда мы приезжаем. Скажет пару слов,  заберёт гостинцы и спешит играть с детьми.

Иринка работает в редакции вещания на Афганистан. Она,  отлично воспринимающая языки,  если правильно выразиться,  то чувствующая их внутреннюю структуру,  быстро начинает при записи замечать,  когда дикторы сделали ошибку в тексте. Они очень удивляются,  ведь самих языков она не знает,  но каким-то чутьём безошибочно слышит,  где оговорка и останавливает запись для исправления. Вещание пишется на двух языках Дари и Фарси. Диктор вещающая на Дари предлагает Иришке изучать язык и она берётся за это. Вскоре она будет уже и уметь писать на нём. Способность к языкам у неё потрясающая.

Работой своей она очень довольна,  хотя частенько забегает и в театр,  не оставляют её старые привязанности. Помимо работы,  на радио она работает через день,  Иринка подрабатывает. То сидит с чьим-нибудь ребёнком,  благо навык на братьях есть,  то у кого-то убирается. Таким образом,  она зарабатывает себе на жизнь и вещи. Я не возражаю,  и даже горжусь тем,  что дочь понимает,  как достаются деньги и не пытается ловчить,  а пытается заслужить своим трудом. Иногда,  кто-то из хозяек дарит ей,  что-либо из своего гардероба,  и это не вызывает у неё чувства унижения,  а наоборот радует,  вещи качественные и работает она в основном у тех,  кто временно приехал сюда работать из-за рубежа. А то что вещи поношенные,  практически незаметно,  смотрятся они хорошо. Иногда дарят отрезы материи небольшие,  но на платье или костюмчик вполне хватает. Иришка тоже неплохо шьёт,  и у неё получаются модные и интересные вещи. Вкус у неё тоже великолепный.

Главное,  что те,  у кого она работала,  в свою очередь,  рекомендуют её своим знакомым,  а значит,  работой она обеспечена,  и репутацию заслужила хорошую. Такой путь заработка,  ей подсказала наша Зоя. Раньше она работала на фабрике Заря,  а когда появились внуки,  она с фабрики ушла,  нужно было помогать дочери,  но и сидеть без дела ,  то есть без заработка она не могла и взялась за такую работу,  а потом в разговоре с Иринкой,  узнав что ей тоже нужен приработок,  посоветовала ей и даже рекомендовала её первой семье,  а потом Иринку уже сами клиенты передавали. Идти работать в наши семьи она не хотела,  отношение снобское и скотское.

И свои занятия актёрским мастерством,  точнее подготовкой к нему она не бросала,  правда теперь занималась только раз в неделю. Так что жизнь насыщенная,  но интересная и она ею вполне довольна,  особенно,  когда возьмётся рассказывать,  то глаза горят и энергия брызжет.

У меня традиция выработалась,  начиная с 82-го года,  ежегодно к Пасхе печь куличей 12 разного размера,  от большой кастрюли до самой маленькой,  всю посуду запользую. Печь хорошие куличи научила меня вместе с пирогами свекровь. Вот сама-то она уже не могла физически этим заниматься,  значит,  пекла я и Саша отвозил им и для них и для Мишечкиной семьи,  а ещё обязательно Татьяне,  двоюродной сестре,  так ещё бабушка приучила,  ещё дяде Саше и тёте Нюре,  эти все сами приезжали забирать. Маме с Надеждой в Серпухов,  на работу и детям оставить нужно. И так каждый год. Перестала я этим заниматься уже после смерти Иришки,  не до них стало.

Вот и теперь,  когда Саша повёз своим кулич,  они вдруг обратились к нему с просьбой,  чтобы он попросил меня сделать у них ремонт. Всё-таки въехали в 81-ом,  а сейчас 87-ой,  пооборвалось всё,  позатёрлось. Ну как тут откажешь? Согласилась. Окна они сами покрасили,  управились и кухню тоже,  а моё дело потолки и стены оклеить,  материал они купили. А что там,  одна комната 18 метров и полутораметровый коридорчик. Для меня плёвое дело,  после моей то квартиры. За выходные и управились. Вова в санатории,  Женя дома остался,  большой уже четырнадцатый год,  Ваню с собой взяли,  так они с ним на Москва-реку гулять ходили с собакой,  так что им в радость только и нам без помех. Мы и управились. В первый день с потолками,  а на следующий приехали и стены оклеили. Довольны остались.

Вот что интересно,  как ругать,  костерить,  что мои,  что его родители,  так Верку и как помощи просить тоже у неё. Но это я к чему рассказала-то. А к тому,  что именно тогда оно и случилось,  крест на меня водрузили.

Окончили мы клеить,  и Саша с Ванечкой пошёл в соседний подъезд к Мишечке в гости,  а меня мои задержали,  не пустили,  дело,  мол,  есть.

А делом-то оказались слёзы их и мольбы,  сначала матери одной,  а потом и Нина к ней присоединилась. Насели они на меня крепко,  дай твёрдое слово,  что ни при каких обстоятельствах Сашу не бросишь,  пропадёт он без тебя. Это мне-то,  про которую они всем мозг выносили,  что я и неумеха и нескладёха,  ни за детьми присмотреть,  ни щей сварить,  ни семью накормить. А тут вдруг такие перемены. 

Так они убедительно просили,  я,  конечно,  понимала почему,  Саша ведь в любой момент вновь в штопор сорваться может,  они и боятся,  что брошу я его.

А сами ведь не вечные,  переживают. Я и дала это слово,  а они знают,  если я слово дам,  то век от него не отступлюсь,  такая уж натура. Вот это и стало моим пожизненным крестом,  тех уж нет,  кому слово давала,  а держу по сей день.

Женя 8 класс закончил и ни слова нам,  не говоря,  в точности как отец когда-то,  отнёс документы в ПТУ,  на Коломенской. Решил учиться на автослесаря,  чтобы потом и на водителя выучиться. Как с детства хотел водителем быть,  так мечте не изменил.
Летом я с мальчиками опять месяц у мамы провела,  а Саша работал,  отпуск у него на сентябрь пришёлся.

Дальше никаких особенных событий в жизни не происходило,  бежали дни,  делалась работа,  росли детишки.

На Иришкино двадцатилетие она пришла домой поздно,  отмечала день рождения на работе,  а оттуда её на машине забрали в театр,  там продолжили,  а после только домой привезли. В дверь она еле протиснулась,  столько цветов было,  не только пять ваз,  что дома были,  но и два ведра пришлось занимать под них. Я ей на двадцатилетие подарила гарнитур,  серебряные серьги,  кулон и браслет. Всё ручной работы,  сделанное из тончайших кружев,  закрученное в ракушки.

Незаметно пролетел 87-й год,  а уже заглянул в окно роковой переломный 88-й страшный и незабываемый.

Я на работе и дома основательно выматывалась,  здоровье сильно пошатнулось и вот мне впервые за всю мою жизнь,  совершенно неожиданно,  по просьбе Ирины Викторовны выделили путёвку в санаторий. Правда горящую,  если бы не это,  не видать бы мне и её и в конце марта мне ехать в санаторий в Пензу.

Но до отъезда моего произошло одно необъяснимое здравым смыслом событие. Детки спали,  они укладывались в 9 часов и засыпали быстро,  Женя также,  я сидела на кухне,  делала какие-то дела,  когда пришла с работы Иришка. Саша уже тоже спал,  он всегда рано ложился,  рано вставал,  в отличие от меня.

Иришка прошла на кухню,  мы с ней стали пить чай,  от ужина она отказалась,  и разговаривать. О том о сём проговорили часов до двух ночи,  когда услышали детские шаги в коридоре. Странные такие шаги,  вроде ребёнок шлёпает мокрыми ножками,  но одновременно стук,  словно от коготков раздаётся.

Я решила,  да и Иринка тоже,  что это,  наверное,  Ваня встал и чем- то на ходу постукивает. А свет в коридоре горит. Мы вышли - никого нет,  а влажные следочки к ней в комнату тянутся,  и дверь характерно скрипела,  как будто её открывали,  но сейчас она закрыта. Мы в комнату дверь открыли,  свет зажгли,  никого,  но следочки до её дивана доходят и обрываются. Что это? Не может же у обеих галлюцинация одинаковая быть?

Я в комнату к Жене,  тишина,  спит,  к себе и Вова и Ваня и Саша спят крепко. Вернулись мы на кухню,  смотрим друг на друга,  понять ничего не можем. Следочки высохли,  снова тишина и покой,  мы часов до трёх просидели,  пошли спать. А на душе неспокойно.

Утром Саша в 6 на работу ушёл,  мне в 7 вставать и всех поднимать,  а в полседьмого Иришка перепуганная меня,  будит: «Мам,  посмотри!»

Не сказала,  а прямо-таки вскрикнула,  даже Женя,  не то что мальчишки проснулся и прибежал,  узнать что случилось. А у неё от шеи к груди полосы-царапины идут,  странные такие,  как от кошки,  но кошки то у нас нет. Словно когти широко расставленные,  потом в одну кучку собираются и вся она располосована,  а главное нельзя сказать,  это ты чесалась и ногтями себя изодрала во сне,  нет у неё ногтей длинных,  не носит она их,  в работе мешают.

И как прикажете с этим быть,  что думать? Ну,  дети-то мало что понимают,  но мы с Женей видим это безобразие,  а объяснить не можем.

И она уснуть больше не может,  трясётся и плачет,  еле успокоили и у самой душа болит. Детей Женя в садик отвёл,  сам в училище поехал,  и я на работу засобиралась,  она тоже,  не останусь дома,  поеду куда-нибудь. Выходной у неё,  но собралась и умчалась. На работе сижу,  задумалась,  Ирина в комнату отдыха позвала,  что стряслось,  на тебе лица нет. Рассказала,  она говорит,  неладное что-то у вас будет. Ну и как в дом отдыха ехать? Впору от путёвки отказываться. Нет,  говорит не дело отказываться,  но посоветоваться с кем-то из стариков не мешает.

Я домой пришла,  пошла к Зоиной свекрови. Мария Васильевна,  человек верующий,  очень набожный,  относилась ко мне всегда очень по доброму и много хороших советов мне по жизни давала,  вот я к ней и пошла. Рассказала всё,  а она говорит,  кто-то Иринку выживает из дому,  поберечь её нужно,  лучше ей какое-то время не дома пожить,  а вам понаблюдать,  что и как будет.

Вечером Иринке сказала,  она говорит,  ерунда. Успокоилась уже ,  вижу,  что успокоилась.

А через недели две,  вроде всё хорошо,  никаких эксцессов,  я и поехала в дом отдыха,  а Саша как раз на это время отпуск взял,  чтобы дома управляться и Иринка от подработки освободилась,  чтобы ему помогать.

Глава 44. Жизнь до рокового рубежа...

Санаторий,  куда я приехала,  находится в Пензе,  в посёлке Ахуны. Санаторий неплохой профиль сердечно-сосудистые заболевания и заболевания нервной системы. Мне как раз по профилю. Я уже несколько раз обращалась к невропатологу с жалобами,  на головокружения,  головные боли,  тремор,  но в ответ на это получала диагноз астено-невротический синдром,  замечания,  что при моём цветущем виде стыдно таскаться по врачам и никаких иных рекомендаций,  хотя помощь мне явно нужна. Размещают в корпусе,  похожем на теремок,  бывшем помещичьем деревянном двухэтажном доме,  стоящем в сосновом бору. Помимо этого домика ещё похожий,  но немного попроще мужской корпус,  лечебный кирпичный,  жилой кирпичный девятиэтажный для обоих полов,  но я рада,  что не в нём,  безликие дома надоели и дома. Одноэтажный барачного типа корпус инфарктников,  столовая,  несколько построек процедурных и кинотеатр. Всё это меж вековых сосен. Казалось бы,  рай,  но именно казалось. На самом деле не совсем благоприятное место,  как позже окажется. Сейчас середина марта и всё еще скрыто снегом,  а уеду я в первой декаде апреля,  по-прежнему по снегу,  но уже рыхлому.

Палата на втором этаже,  их тут две,  обе на четверых. Внизу пять палат на 6-10 человек,  так что нам повезло. Туалеты не совсем удобные,  кабинки,  но с банальной дыркой в полу. Рядом душевые и раковины для умывания. Сами помещения оштукатурены и покрашены синей страшной краской. Хорошо,  что в палатах светлые стены,  это радует. Обстановка чистая,  опрятная. Кровати хорошие,  новые застеленные красивыми покрывалами. Два гардероба для одежды,  один на двоих и столик журнальный с четырьмя креслами,  а также прикроватные тумбочки для личных вещей. Вот и всё. Да ещё большой вишнёвого цвета палас.

Топится помещение слишком жарко,  четыре радиатора. Нас пока двое,  я и Валентина из Зеленограда. По истечении некоторого времени,  когда обустроились и разложили вещи,  Валентина обратилась ко мне:

- Тебе не кажется,  что здесь как-то странно пахнет.

- Да,  пожалуй,  не пахнет,  а довольно таки сильно воняет помойкой,  надо бы проветрить.

Но это проблематично,  так как окно и разделённая пополам балконная дверь,  такую конструкцию я вижу впервые,  забиты гвоздями соткой.

Находим горничную и просим её посодействовать открыть хотя бы какую-то часть окна.

Несколько погодя приходит мужичок с гвоздодёром и отрывает нам гвозди с нижней части балконной двери,  как мы попросили. Хочется попользоваться балкончиком,  хотя снег на нём лежит вровень с перилами,  неужели такие снегопады были? Открыв дверь для проветривания,  мы идём в столовую на обед,  где за нами закрепляют стол. Питание великолепное,  всё вкусное и очень приличное,  дома такого давно не ели. Много свежих овощей и фруктов. Рядом с нашими столами,  столы инфарктников,  тех которые уже ходят и гуляют.

Здесь мы узнаём,  что наш домок-теремок называют кошкиным домом. В ответ на удивление,  объясняют,  что основной контингент живущих в нём отдыхающих женщин - это местная «элита» нуждающаяся,  как выражаются мужчины в кустотерапии. С нами делятся охотно,  так как считают,  что мы того же поля ягоды,  и тут же стремятся делать предложения и завести знакомство. Мы с Валей ровесницы,  обе серьёзные дамы и крайне шокированы этими предложениями. Отказываемся,  говорим,  что москвички и от нас отвязываются,  пока временно.

Возвратившись в номер,  мы закрываем окно,  но через какое-то время обнаруживаем,  что запах никуда не исчез. Решили заняться поиском его источника и нашли...

Уборка помещения производилась поверхностно,  только на видных местах,  а под кроватями обнаружились такие залежи объедков рыбы,  сыра,  яблок,  зелёных цветущих колбас,  обрывков бумаги,  конфетных обёрток,  и простите за подробности бабских кровяных затычек. Понятно откуда шло амбре помойки. Помимо этого,  Валюша,  отлично зная женскую натуру,  решила проверить кровати и под матрасами мы обнаружили интимные женские и мужские предметы нижнего туалета. В общем,  название себя оправдывало,  здесь жили и гуляли до изнеможения.

Второй поход к горничной,  но не с просьбой убрать,  а с просьбой дать нам инвентарь для уборки и мешки для мусора. Она даёт почтовые бумажные мешки,  швабры тряпки и веник,  предлагает ещё и пылесос,  а потом идёт вместе с нами. Представшая перед ней картина повергла её в шок. Она говорит,  что сегодня вышла первый день из отпуска,  и значит её замена убиралась спустя рукава. Потом мы отказываемся от ее помощи,  доказывая,  что в четыре руки управимся,  а она идёт проверять другие номера и в итоге работы и нам и ей хватило с головой. Не успели мы начать работу,  как подъехала треть отдыхающая,  Марьям из Казани,  тоже наша ровесница. Она прямо с ходу включилась в работу и втроём,  набрав пять мешков мусора и основательно перемыв и почистив всё мы управились до ужина. За ужином Марьям получила место в другом конце столовой,  так как приехала позже. Место крепится на весь период.
После ужина мы немного прогулялись и пришли в свой номер,  где обнаружили двух вальяжно развалившихся господ и бутылку с коробкой конфет на столе. Мы все трое вежливо попросили незваных гостей освободить помещение,  дабы не доводить до скандала. Слава Богу,  визитёры поняли и ушли,  а мы решили теперь запирать помещение и на ночь в том числе. Вечер закончили,  чаёвничая за разговорами о семьях и о детях. У девочек по двое,  у меня четверо,  есть о ком поговорить.

На другой день мы получили каждая свои предписания и рекомендации у врача,  и началась наша санаторная жизнь,  с назначенными процедурами,  кислородными коктейлями,  душем Шарко,  лечебной физкультурой и прочими разными прелестями лечения. 

На второй и третий день я разбирала балкон. Вся эта куча оказалась не снегом,  а бутылками,  промёрзшими и спёкшимися в монолит. Внизу поставили контейнер,  и я сбрасывала эту прелесть туда. Потом на освобождённом балконе я с удовольствием отдыхала и курила,  не уходя на улицу.

На третий день к нам заселилась учительница из Москвы предпенсионного возраста,  поначалу охавшая и ахавшая от якобы бессилия и просившая постоянной помощи,  а потом просто обнаглевшая злобная фурия,  изводящая нас поучениями,  нравоучениями,  придирками и запретами.

Кончилось тем,  что после душной бессонной ночи,  когда она не дала нам ни проветривать,  ни открыть окно,  у Марьям на физзанятиях случился сердечный приступ. Валентина свалилась с гипертонией,  а я,  выйдя из столовой,  потеряла сознание и очнулась в кабинете врача. У меня никогда ранее не знавшей,  что такое скачки давления,  оказалась гипотония,  давление упало 60×40,  и стало естественно плохо.

Врач,  понявшая,  что без причины не может стать плохо сразу троим из одной палаты,  выяснила,  что произошло и пошла к главврачу. В тот же день нашу соседку отселили в девятиэтажку,  в отдельный номер,  как особу,  нуждающуюся в изоляции от людей,  а мы до конца так и пробыли втроём без подселения.

Для того,  чтобы к нам более не вязались искатели приключений,  мы подружились с мужчинами инфарктниками,  с которыми вместе гуляли,  ходили в кинотеатр,  отдыхали в беседке. Вроде при нас мужчины и к нам не вяжутся,  как к одиночкам. 

Мне поначалу назначили лечебный сон,  под ключевые фразы и музыку,  спать под гипнозом час,  а потом по сигналу вставать,  как ни в чём не бывало. Но очень скоро,  буквально после третьего сеанса,  врач сказал,  чтобы я больше не ходила,  не мучала себя и не отвлекала других. Дело в том,  что я оказалась не подверженной гипнозу,  а значит ни уснуть,  ни расслабиться по команде не могла.

Теперь я поняла,  отчего не была никогда подвержена стадному чувству. В мои 14 лет,  у нас в городе,  вернее за городом взорвался газовый трубопровод,  распределительная станция. Это случилось в полпятого утра,  когда все повскакивали от грохота и трясения земли кто в чём спал и бежали по улице почему-то к вокзалу,  со всех концов города. Над городом плыл багровый дым,  в небе стояло грибообразное багровое облако и снизу полыхали огни зарева,  и все подумали,  что это ядерный взрыв. Общая паника гнала людей не рассуждающих. А я просто стояла во дворе и смотрела,  понимая,  что нет смысла никуда бежать,  если уже что-то случилось. Потом все разъезжались по домам,  стесняясь смотреть друг на друга и зажимаясь. Шок прошёл и пришло чувство осознания и стыда.

Теперь я поняла,  почему я и некоторые другие вели себя иначе. Мы индивидуалисты.

Помимо санатория,  мы иногда ходили гулять в посёлок Ахуны,  где очень смеялись на строения,  постоянно обыгрывая название посёлка: «сосны и ели вконец ахунели»,  правда мы говорили окна и двери,  так как ни на одном доме не было одинаково ровных оконных проёмов и одинаково сделанных дверей. Окна плясали,  как мехи гармошки,  при растягивании,  выше ниже и обязательно с наклоном в разные стороны. Словно здесь трудились пьяные зодчие.

Ездили на экскурсию в Усадьбу Лермонтова,  ездили на прогулку в Пензу. Что особенно понравилось в Пензе того времени,  то что люди сами,  безо всякого субботника выходили и убирали территорию перед своими домами и на улицах,  несмотря на распутицу было очень чисто и уютно.

Всё время пребывания в санатории,  два раза в неделю я писала своим письма-отчёты,  сообщая о своём житье,  а сама между тем мучилась тем,  что непонятно с чего у меня шевелилась неясная тревога. С какой-то стати стало казаться,  что вот сейчас,  сию минуту,  здесь появится мой первый муж. Я,  которая за все эти годы ни разу о нём не вспоминала,  слишком ясно,  не во сне,  а наяву видела его входящим в ворота санатория во всех подробностях детали осанки и туалета и почему то чемодан. С чего мне это грезилось,  причем в разное время суток и всегда неожиданно.

Закончилось это только на обратном пути домой. Ещё во время пребывания я ежедневно принимала душ и через три дня ходила на душ Шарко,  когда у меня началась ярко-красная сильно зудящая сыпь по всему телу,  и я решила,  что это,  наверное,  реакция на воду,  но оказалось,  что за нашим сосновым бором,  по другую сторону расположен посёлок Заречный,  кажется,  там ядерный реактор. А сюда тоже в ослабленном виде,  но доходит радиация. Вот это была моя реакция на неё и,  наверное,  поэтому же давление никак не могло нормализоваться. Об этом нам сказала врач. Вот тебе и оздоровительное местечко,  плюс с другой стороны,  в ста метрах от столовой,  мы то думали поля совхозные,  а оказалось поля аэрации со всей Пензы. Вот такое удовольствие.

Именно на этих полях и искупалась одна из дам,  живших в нашем корпусе; жена высокопоставленного партийного работника,  мама трёх детей,  но весьма разбитная бабёнка. Будучи в большом подпитии они забрели с ухажёром на эти поля,  где выбираясь,  перепачкались основательно и в таком виде,  обтекающая и благоухающая,  она явилась в корпус. А на следующий день,  по настоянию старушек с первого этажа,  отчислена из санатория.

И такие отдыхающие случались.

Но вот я наконец-то дома. Снова быт,  снова работа,  заботы и детки рядом. Иришка сообщила мне,  что хочет пожить у молодого человека,  проверить отношения. Я не возражала,  что её очень удивило,  а я объяснила,  что двадцать лет,  почти 21. не двенадцать и она вполне сама может решать,  как правильно для неё поступать,  я же не могу прожить за неё её жизнь. И она переехала,  теперь приезжала только навестить,  но пока не привозила молодого человека,  из каких-то своих соображений.

После майских праздников я съездила в поездку выходного дня Москва-Киев-Одесса.

Саша за свою жизнь успел и в армии и после побывать в разных местах в командировках,  а я почти нигде,  вот и хотелось. С почтовыми работниками и поехала. В Киеве провели больше всего времени. Как раз цвели акации и на склоне у Днепра,  возле Аскольдовой могилы и у памятника Владимиру,  открывались такие чудные виды,  так всё благоухало. Я влюбилась в город.

В Софийском соборе,  где всё было мрачно,  и чувствовался дух веков,  я оказалась в одном из приделов одна,  отстала ото всех и словно провалилась сквозь время. Я не видела и не слышала настоящего,  а была где-то в другом месте. Передо мной колыхалась темная фигура,  звучали неясные молящиеся голоса,  и тянуло таким холодом,  что я оцепенела. Очнулась уже во дворе,  рядом со мной крутились Зоя Васильевна и Татьяна. Они тёрли мне руки и виски. Сама я сидела на скамейке под деревом,  под лучами солнышка и стучала зубами.

Наши собирались в Лавру,  но я отказалась. Отчего-то стало страшно идти в ещё одно древнее место. До Софиского нас возили в Бабий Яр,  где я тоже сильно прониклась и плакала,  представляя себе ужас,  произошедшего тогда,  хотя сейчас всё выглядело по-иному,  но видимо места большой крови и древние как-то по-особому действуют на меня. Татьяна тоже не пошла,  мы с ней погуляли по Андреевскому спуску,  прошлись по Крещатику и поехали к вокзалу. Там зашли в универмаг,  купили что-то по хозяйству,  чего не было в Москве и сувениры родным,  а потом пошли к поезду.

В Одессе вообще мало что запомнилось,  во-первых всё время пребывания свелось к пяти часам,  во-вторых приехали ранним утром,  поезд поставили в карман,  рядом нас ждал автобус с ворчливым водителем и полусонной гидом. Потом поездка к памятнику морякам,  где был жутчайший туман и в пяти метрах ничего не видно,  только слышно шум моря. Потом в темпе фокстрота без остановки к оперному театру,  библиотеке,  французскому бульвару,  Дюку. Потёмкинская лестница посмотреть сверху на далёкий порт,  всё бегом,  весь рассказ рваный комканый,  скороговоркой,  не то что расслышать,  а и воспринять не успеваешь,  потом в Аркадию,  на полчаса,  взглянуть на море,  сфотографироваться,  купить сувениры и в автобус. Едем в катакомбы. Катакомбы подавили ужасом,  в котором людям приходилось существовать во время войны,  в полной темноте и сжатом пространстве,  настолько,  что всю дорогу к поезду,  ничего кроме сдавленных вздохов в автобусе не раздавалось,  и уже в самом поезде ,  набирающем скорость в обратный путь постепенно отходили от подавленности. Сильное впечатление и сильное завершение экскурсии.

Всё что осталось,  купленные открытки виды Одессы.

Одессы,  которую мы практически не увидели,  не говоря уж о том,  что ни с кем не пообщались. 

Ну а далее снова всё по накатанной - дом-работа,  работа-дом.